?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Sep. 29th, 2016

В тот день на мне были любимые кожаные сандалии. Поначалу ноге в них было свободно, а теперь, по прошествии времени, они немного давили на пальцы. Когда мне исполнилось шесть, сандалии куда-то исчезли, как непонятным образом исчезло множество ставших мне дорогими вещей: синий плюшевый медведь с полуоторванными лапами; коньки-снегурки (их привязывали веревкой к бесследно пропавшим белым валенкам); заводная цирковая повозка с впряженной в нее полосатой лошадкой (когда повозка, приводимая в движение специальным ключиком, проезжала по комнате, лошадка бойко перебирала ногами в воздухе) и конечно же перешитое мамой из черного офицерского сукна нарядное новогоднее платье. По подолу платья были вышиты шерстяными нитками снежные сугробы, весёлые зайчата, лиса, сидящая на пенечке, нестрашный зубастый волк и зеленые елки с шапками снега на ветвях. Сверху, от белого воротничка, падали вниз звездочки шерстяных снежинок. Все это исчезло как-то незаметно, оставив меня в недоумении и в сокрушениях по поводу странности мироустройства: похоже, в этом мире не было ничего постоянного и все привычное уходило в небытие.

Но в тот памятный день, который мне предстояло провести в «дошкольной группе с изучением французского языка», сандалии были еще на мне, и ногам было немного тесно.

Мы с мамой очень торопились. Мама — чтобы не опоздать на работу, я — чтобы поспеть за мамой. Пока мы бежали по тенистой центральной улице нашего поселка, мама объясняла мне, что в «группе» я пробуду до вечера и что там будут дети, с которыми можно будет не только гулять и играть, но и говорить по-французски. И еще там будет учительница — Берта Евсеевна, и с ней будет интересно. Мне очень хотелось спать, и потому я невнимательно слушала последние мамины наставления по поводу того, что мне можно будет делать, а что нельзя. При этом я все-таки не теряла бдительности и старательно запоминала окрестности, чтобы в случае чего самостоятельно вернуться домой.

Сейчас мне сложно представить себе, что, будь в нашем маленьком поселке детский сад, французский язык с его волшебным звучанием, причудливыми неправильными глаголами, сложными временами, замысловатыми местоимениями, предлогами и артиклями остался бы для меня столь же загадочным, как, к примеру, китайский или албанский. Но детского сада в нашем поселке не было, а потому у родителей была постоянная забота — малое безнадзорное дитя. Мой не по годам разумный брат рано стал самостоятельным — разогревал на керосинке оставленный ему обед, делал уроки и, коротая время за книжкой, дожидался родителей. Мне еще только предстояло до этого дорасти.

Поначалу, когда мама устроилась на работу (мне в то время было два года), в нашем доме появились часто сменявшие друг друга домработницы — славные деревенские девушки, стремившиеся в трудные послевоенные годы прибиться поближе к Москве в поисках сытости и лучшей жизни. Их лиц я почти не помню, помню только имена и некоторые характерные приметы.

Женя — кажется, это было что-то теплое, мягкое и уютное в голубых панталонах с начесом и тугими резинками, оставлявшими розовые полоски-протекторы на ее белых полных ногах. Мне очень нравилось рассматривать их замысловатый рельефный рисунок, когда Женя поправляла чулки. Все, что было выше, в моей памяти не сохранилось.

К счастью, сохранились более осязаемые свидетельства истории, чем фрагменты моих воспоминаний: старые пожелтевшие фотографии, запечатлевшие доброе, круглое Женино лицо в компании двух радостных детских физиономий — моей и старшего брата.

После Жени (а может быть, и до нее) была Надя — явно стройнее, а потому, с моей детской точки зрения, и моложе, однако тоже в теле (как, впрочем, все послевоенные женщины), в платье с плечиками и с аккуратно уложенными волосами. Вместо колыбельной Надя пела мне песню «Ах, Самара городок», слова и музыка которой приводили меня в восторг.

С Надей связаны и первые литературные радости. Вспоминаю себя больную, лежащую в постели. Комната освещена серым светом ранних зимних сумерек, и рядом с моим изголовьем теплое Надино бедро и руки, держащие книжку с незатейливыми черно-белыми картинками. Надя читает мне простую историю про маленькую девочку, с которой не происходит ничего особенного, совсем так же, как и со мной. Но мне так интересно! И хочется, чтобы эта книжка никогда не кончалась…

После Нади и Жени были и другие, совсем уж мимолетные, ни имен, ни примет которых мне теперь не восстановить. По каким причинам одни исчезали и появлялись другие, было для меня неразрешимой загадкой, но абсолютная ненадежность моего окружения сформировала в моем детском сознании твердое убеждение, что в этой жизни самое стабильное — наш дом, который неизменно остается на своем месте, куда бы и с кем бы мне не приходилось от него удаляться. Поэтому всякий раз, отправляясь в новое путешествие и держа за руку сопровождавшего меня взрослого, я, как мальчик-с-пальчик, мысленно «разбрасывала камешки», надеясь с помощью своих маленьких заметок самостоятельно найти обратную дорогу.

Впрочем, причина такой текучки кадров была проста — слегка откормившись нашими скромными обедами, заезжие девушки находили себе более хлебную работу на ближайших ткацких, прядильных и швейных фабриках. Полноводный поток деревенских домработниц постепенно мелел, а проблема двух безнадзорных детей оставалась вполне актуальной. Именно тогда и состоялось мое первое знакомство с Бертой Евсеевной Загорецкой, нашей соседкой по дачному поселку, — пяти лет от роду я волею судеб оказалась в организованной ею «дошкольной группе с изучением французского языка».

Жила Берта Евсеевна неподалеку от нас на собственном небольшом кусочке земли с принадлежавшей ей четвертью старого полуразвалившегося дома, бывшего когда-то вполне респектабельной дачей, построенной, вероятно, еще купцом Скальским в начале прошлого века. О ее жизни до встречи с нашей семьей мне почти ничего не известно. Знаю только, что до революции она не смогла получить образование в России и училась в Париже, закончив с отличием факультет французской словесности в Сорбонне. Как и когда она оказалась снова на родине, как сложилась ее судьба до встречи с нами, так и осталось для меня тайной. Могу только предположить, что у человека «с такой биографией» все было непросто.

Она никогда не упоминала о муже, хотя у нее был сын, носивший фамилию этого мужа — может быть, покойного, может быть, репрессированного или оставившего ее когда-то. Cын жил отдельно от матери в городе Орле вместе с женой и двумя детьми. К матери он приезжал крайне редко, и потому ей приходилось самой делать всю мужскую работу в саду и по дому, решать все сложные житейские проблемы и героически справляться со всеми трудностями, выпадавшими на ее долю. Ко времени нашей первой встречи она уже вышла на пенсию и пыталась как-то подработать, следствием чего и явилась вышеупомянутая «дошкольная группа».

По замыслу Берты Евсеевны, несколько милых, воспитанных, интеллигентных детишек должны были чинно прогуливаться парами по периметру ее сада, говорить по-французски и раз в день есть сваренную ею манную кашу — единственное блюдо, которое, как мне кажется, она умела готовить. В действительности все сложилось не так идиллически, и дошкольная группа просуществовала недолго. Мне же довелось провести в ней всего лишь один день, который по совершенно не понятным мне причинам с необычайной яркостью запечатлелся в памяти.

Берта Евсеевна ждала нас у калитки — маленькая худенькая женщина с фигурой подростка, со стянутыми на затылке в пучок седеющими волосами, в прямой серой юбке, под которой было трудно определить границы тела, настолько это тело было меньше узкой, почти детской юбки, и в белой кофте с отложным воротником, открывающим худые ключицы и сухую жилистую шею. Казалось, все ей было немного велико: и юбка, и свободная кофта, и поношенные черные кожаные туфли на высоких каблуках. Даже крупный рот, прямой нос и большие, чуть навыкате светло-карие глаза казались слишком большими на ее узком загорелом лице.

Но в тот момент Берта Евсеевна интересовала меня мало. Гораздо больше меня интересовали мои потенциальные будущие друзья, которые паслись в саду. Их было трое — стриженых наголо мальчишек моего возраста. Двое были заняты друг другом и игрой в похороны дождевого червя. Третий же, пока не определившийся в своих намерениях, неожиданно оказался вполне милым мальчиком по имени Алеша, с которым мы так быстро нашли общий язык, что предстоящий день уже не казался мне безнадежно длинным и тоскливым. Оживленно обсуждая наше общее пристрастие к грибному супу и нелюбовь к пенкам, мы вполне весело провели время до наступившего вскоре обеда.

Устроившись на шаткой, грубо сколоченной табуретке и держа в руках миску с холодной манной кашей (вот бы как-нибудь незаметно избавиться от ее содержимого!), я, между тем, услышала много нового, неожиданного и интересного. Оказалось, что французы все вещи называют совсем не так, как мы. Например мяч они называют «ля баль», а чашку «ля тас». Причем «ля» — это почти ненужное слово, это артикль! Вот хочешь что-нибудь сказать по-французски, говори «ля» и только уж потом то, что тебе нужно.

Парадоксальность французского мышления совершенно обескуражила меня. Странные люди, эти французы — чашку называют тазом! И забыв про кашу, занятия и мальчика Алешу, я уже представляла себе огромную серую оцинкованную чашку на таком же блюдце, в которой плещется то ли кофе с молочной пенкой, то ли белье в мыльной воде.

«Как будет по-французски мяч?» — откуда-то издалека донесся до меня голос учительницы. Вопрос явно относился ко мне. «Ля тас», — ответила я, не в силах мысленно расстаться с огромной серой чашкой.

…И тут произошло ужасное — все засмеялись. Смеялись противные мальчишки; премерзко кривляясь и высовывая язык, смеялся Алеша, которого я уже почти считала своим другом; смеялась учительница, широко открыв большой рот и обнажая длинные неровные желтые зубы. Чашка-тас медленно растворилась в теплом и влажном воздухе летнего сада, и я твердо решила, что мне здесь делать больше нечего — я пойду домой.

Дорогу я помню. Вот калитка. Сейчас пойду направо, пройду по тропинке мимо заборов, потом будет большая куча желтого песка, потом коза, привязанная на веревке, — надо будет поостеречься и осторожно ее обойти…

Босиком (мои сандалии остались там, рядом с шаткой табуреткой и несъеденной кашей) я отправилась домой и, не сомневаюсь, благополучно бы до него добралась, если бы Берта Евсеевна вовремя не спохватилась.

***

Во французскую группу меня больше не водили, но с этого дня французский язык прочно вошел в мою жизнь — Берта Евсеевна стала частым гостем в нашем доме.

Отправляясь куда-нибудь по делам, она забегала к нам поболтать по-французски с моим папой. Уж что-что, а это она любила — поболтать. Она никогда не раздевалась, не заходила в комнату, и через закрытую дверь мне был слышен нескончаемый диалог на незнакомом языке.

Странно, что у меня не сохранилось ни одной ее фотографии, только пачка исписанных аккуратным каллиграфическим почерком открыток — «открытых писем» на простой коричневой крафтовой бумаге. Но я хорошо помню ее маленькую худенькую фигурку в нашем коммунальном коридоре: летом — все та же серая юбка, белая кофта с отложным воротником, чистенький бесформенный коричневый жакет — казалось, это ее вторая кожа, она никогда ее не меняет, а только аккуратно чистит и штопает ее в тех местах, где та протерлась от соприкосновения со временем; зимой — заношенное, сшитое по давно забытой моде 30-х годов коричневое пальто с большим воротником из экзотического кротового меха, маленькая меховая шапочка, покрытая белым пуховым платком, и кокетливые черные ботики на ногах. Наибольший интерес у меня вызывала бесформенная муфта из того же меха, похожего на вытертый плюш, — мне очень нравилось греть руки в ее необъятных, таинственных глубинах.

***

Когда мне исполнилось восемь, родители решили, что пора меня пристраивать к какому-нибудь серьезному делу. Музыкальной школы в нашем поселке не было, мои альбомчики с рисунками, бывшими скорее возможностью уйти в мир собственных фантазий, чем непреодолимым желанием запечатлеть существующий вокруг меня реальный мир, лежали пока не замеченными папой между учебниками и тетрадками. Выбор пал на французский язык.

На первой странице учебника мне встретились старые знакомые: la tasse и la balle было написано латинскими буквами под красивыми картинками. Там же были нарисованы карандаш с ластиком и ручкой, яблоко на тарелке, книжка и портфель; узенькая дорожка вела куда-то к далекому дому, а по ней шли, взявшись за руки, мама и папа, брат и сестра…

Понятно, что играть во дворе было интересней, чем учить чужой язык, но я честно делала все упражнения, читала тексты, отвечала на вопросы... Реакция учительницы на мою банальную исполнительность была неожиданной: обычные похвалы педагога быстро сменились искренним и нескрываемым восхищением. «L'or en barre (слиток золота)!» — восклицала она, всплескивая своими худенькими, жилистыми, огрубевшими от тяжелой мужской работы руками.

Тут надо сказать, что говорила Берта Евсеевна со мной непрерывно и только по-французски, с присущими ей восторженными интонациями и ничуть не утруждая себя грассированием. Говорила очень много и быстро, так что я почти ничего не понимала из ее монологов и потому совершенно не знала, как на них реагировать. Только редкие восклицания: «Мon petit chou! Мon petit lapin! (Моя маленькая капустка! Мой маленький кролик!)» — доходили до моего сознания и приводили меня в несказанное смущение.

Эти уроки многому научили меня. Спасибо моей дорогой учительнице — благодаря ей я могу крепко спать под громкие телевизионные дебаты, спокойно обдумывать свою работу в компании шумных собеседников, слушая человека и внимательно глядя ему в глаза, продолжать нескончаемый внутренний монолог.

Бывало, она меня ругала, но это всегда было трогательно печально. «Что же ты будешь делать без меня в Париже?» — спрашивала она, глядя на меня с сочувствием, когда оставались непрочитанными очередные отрывки из подаренных мне «Трех мушкетеров» и «Отверженных». Но читать по-французски было выше моих сил: тут уж или читать, или по-французски.

Если я оставалась безнадзорной, то после урока вместе с учительницей мы совершали длинные походы по нашему поселку: в магазин, чтобы купить немного еды, к сапожнику — подлатать износившиеся туфли, к часовщику — починить сломавшиеся часы.

Мастерская сапожника оказалась большой комнатой с голыми стенами и блестящим крашеным полом. Мое воображение она совершенно поразила тем, что в самой ее середине, на полу возвышалась огромная, выше моего детского роста, гора совершенно одинаковых новеньких дамских деревянных каблуков. Освещенная ярким солнечным светом из открытого окна, она сияла и переливалась разными оттенками золотого, как гора сокровищ из сказок «Тысяча и одной ночи». За столом у окна сидел сапожник, равнодушный хозяин этого богатства, и забивал в подметку поношенного ботинка маленькие деревянные гвоздики, похожие на колышки, сделанные из спичек.

Оторвать взгляд от волшебной горы было невозможно. Думаю, что жажда обладания была так явственно написана на моем лице, что, уходя от сапожника, я прижимала к своей груди деревянный дамский каблук, чудесно пахнущий свежими опилками и немного сапожной ваксой.

Дома я первым делом вырезала по размеру ноги подошву из бумаги, приклеила ее к каблуку, приделала сверху бумажную перепонку и, припадая на одну ногу, проковыляла по коммунальному коридору в «настоящей» дамской босоножке. И только сожаление о том, что каблук всего один, несколько омрачило мой восторг от переживаемых ощущений.

В мастерскую часовщика, маленькую комнату в деревянном доме около железнодорожной станции, мы поднялись по темной, скрипучей и крутой деревянной лестнице с высокими перилами. Там жил маленький карлик — наш поселковый часовщик. Он сидел за маленьким столиком на маленьком стульчике, такой же маленький, как я, но только весь сморщенный, с одутловатым лицом и болезненным серовато-желтым цветом кожи. К одному глазу у него было приспособлено толстое увеличительное стеклышко, а в маленьких морщинистых ручках он держал крошечные часовые инструменты. Он открывал крышку маленьких дамских часиков, прикасался к неподвижным шестеренкам маленькой отверточкой, и шестеренки начинали тихо пульсировать, приводимые в движение маленьким часовым сердцем, запрятанным где-то в глубине механизма.

Всю обратную дорогу до дома, под привычное, ни на минуту не прекращающееся мелодичное звучание французской речи меня мучил неразрешимый вопрос — где взять нужное количество маленьких карликов, чтобы починить все маленькие часы в мире.

С наступлением весны наши уроки переместились в дом к Берте Евсеевне. Взяв с собой учебник и тетрадки, я бежала знакомой улицей мимо старых дач, стоящих в глубине заросших елями и соснами участков. От этих кусочков леса меня отделял только расшатанный штакетник, местами залатанный кусками арматуры и ржавой проволоки. Там, в этом обитаемом лесу, было тихо и прохладно, и так хотелось остановиться, открыть калитку и зайти в тень высоких деревьев, покачаться на привешенных к толстой сосновой ветке качелях, подняться на покосившееся от времени крылечко, заглянуть в темные пыльные окна... Но нужно было бежать дальше — я всегда опаздывала.

Наконец штакетник сменялся высоким глухим забором, крепко сколоченным из посеревших от старости сучковатых досок. Доски были подобраны настолько тщательно, что между ними не было ни единой щели, сквозь которую можно было наблюдать скрытую за ними жизнь. Даже калитка была почти не различима на общем фоне забора, и только внимательный взгляд мог заметить потайную дощечку, свободно подвешенную с внутренней стороны и позволявшую открывать и закрывать замок. Встав на цыпочки, я не без труда открывала калитку и заходила в сад, который заслуживает того, чтобы упомянуть о нем отдельно. Потому что этот сад был — вишневый: чудесный, старый, запущенный, заросший одуванчиками, незабудками и прочими милыми сердцу сорными растениями. В нем совсем не было заметно следов разумной заботы и рачительного ухода, и случайная грядка зеленого лука в тени у забора лишь подчеркивала это впечатление.

От калитки вдоль покосившегося штакетника, когда-то разделившего большой дачный участок на три неравные части, и высоких кустов майского дерева (кустарника с мудреным латинским названием Спирея Вангутта) к дому вела узкая тропинка. В мае кусты были усыпаны пряно благоухавшими белыми цветами, и запах их сливался с запахом расцветавшей вишни. К концу лета потемневший, притихший в ожидании грядущей осени сад был густо усыпан пурпурными спелыми ягодами. Темные раскидистые деревья сплетали свои ветви, образуя сплошной тенистый шатер — летом дарящий прохладу, зимой покрытый искрящимся снежным покрывалом.

Чтобы преодолеть расстояние от калитки до крыльца надо было обладать недетским мужеством (я им не обладала) — на соседнем участке обитали две страшные собаки Джильда и Ральф. Огромные черные доберманы состояли в кровном родстве и потому всегда и везде появлялись вместе. Стоило мне только осторожно начать движение в сторону дома, как два огромных чудовища где-то высоко над моей головой бесшумно перемахивали через забор и кустарник и в крайнем возбуждении, извиваясь своими черными лоснящимися телами, начинали кружить вокруг меня в воинственном танце. Их открытые громадные пасти с острыми клыками и высунутыми языками оказывались как раз на уровне моего лица, и пока я, боясь пошевелиться, стояла на дорожке, я ощущала на своем лице их частое горячее дыхание.

В этот момент на крыльце появлялась оживленная Берта Евсеевна.
— Не бойся, не бойся, они тебя не тронут! — радостно кричала она мне. — Иди скорее сюда!

Вот всегда она так! Легко сказать — иди. Собаки теряли ко мне интерес лишь тогда, когда понимали — пообедать мною им сегодня не удастся. После этого я наконец могла снова двигаться и дышать.

У моей учительницы в собственном владении была четверть старой дачи. Ветхое это сооружение было крошечным, но и оно казалось мне непозволительной роскошью. По тогдашним временам обладание двумя маленькими комнатками и узенькой терраской, да еще прекрасным садом впридачу было несбыточной мечтой. Но сказать, что она жила скромно — это ничего не сказать…

На маленькой террасе с трудом размещались только обшарпанный кухонный столик да две табуретки, не состоявшие между собой даже в очень отдаленном родстве. Большие окна, выходившие в сад круглый год закрывали газеты — старые, пожелтевшие, еще довоенные, местами державшиеся на таких же старых, давно проржавевших кнопках. Скромный интерьер и зимой и летом оживляли стеклянные банки с проросшими луковицами, расставленные по длинному, протянувшемуся вдоль всей террасы подоконнику. Здесь же на старом сломанном венском стуле стояла электроплитка, с раскалявшимися докрасна открытыми спиралями. Этот старый стул с плиткой собственно и был кухней.

Две двери с террасы вели в комнаты. Первая — летняя, неотапливаемая, всегда сырая и темная, была нежилой и служила скорее сараем. На полу здесь лежали доски, ящики, коробки, — все, что могло пригодиться в хозяйстве и было подобрано во время походов по окрестностям. С потолка, как и во всем доме, свисала голая лампочка на витом проводе в пестрой тряпичной оплетке, а многолетнее наслоение оборванных обоев на обшарпанных стенах (свидетельство долгой дачной истории) могло бы многое рассказать любопытному исследователю о вкусах предыдущих хозяев.

Во второй комнате было тепло — здесь стояла печка-буржуйка. В ней сосредоточилось все нехитрое имущество моей учительницы: кровать, маленький письменный столик со стулом, табуретка, этажерка с книгами. Книги, французские журналы и газеты лежали стопками на кровати, столе, на полу и занимали все свободное пространство. Казалось, все наполнявшие комнату вещи играли с хозяйкой в игру «замри-умри-воскресни» и, изрядно нашалившись в ее отсутствие, застывали в нелепых позах в самых неожиданных местах.

Больше половины тесного пространства занимали огромные, почти с меня ростом пыльные зеленые бутыли с узким высоким горлышком, доверху наполненные пьяной вишней: Берта Евсеевна считала вишню ягодой несъедобной, с дерева вишню никогда не ела и весь огромный урожай переводила в наливку.

Когда заканчивался урок, мы устраивались на терраске. Пушистый шмель, найдя лазейку между старыми газетами, сердито жужжа, пытался вылететь в сад через пыльное стекло веранды, а мы пили пустой чай из побитых эмалированных кружек, и мне доставалось немного сладкой, тягучей вишневой наливки из маленькой стопочки.

Часто урок начинался сбором мусора около забора — водочных бутылок и пустых консервных банок из-под бычков в томате. Дом стоял в непосредственной близости к магазину, а потому все местные алкаши, запасясь поллитровкой и завернув за угол, устраивали здесь пикники на скорую руку. Самые сознательные, чтобы не портить окружающий ландшафт, перекидывали мусор через забор. Собрав бутылки, битые стекла, бумагу и консервные банки на улице, мы шли в сад и убирали мусор с невинно пострадавшей грядки зеленого лука.

Следующим этапом была починка забора. Теряя равновесие в процессе распития, местные любители «сообразить на троих» наваливались на него своими обмякшими телами, и чем больше напитков было выпито, тем сильнее была напирающая сила. Взяв в сарае молоток, гвозди и доски, мы укрепляли забор, чтобы он мог противостоять ежедневному натиску. Спрягать французские неправильные глаголы после такой разминки было сплошным удовольствием.

***

Я хорошо помню тот день, когда случилось несчастье.

В дверь позвонили два раза — слишком рано для воскресного дня. Два звонка — это к нам. Папа пошел открывать, и я услышала в коридоре взволнованный голос моей учительницы. Родители о чем-то долго говорили с ней, говорили по-русски. Было понятно, что они пытались ее успокоить.

Хлопнула наружная дверь, и в коридоре снова стало тихо. Расстроенный папа вошел в комнату: внук Берты Евсеевны, мой ровесник, красавец Лёва нашел на пустыре в родном городе Орле неразорвавшийся снаряд времен войны. Снаряд взорвался, и Лёва ослеп.

С этого момента вся жизнь Берты Евсеевны была посвящена слепому внуку. Она забрала его из Орла в Москву и устроила в школу-интернат для слепых и слабовидящих. Она возила его к глазным врачам, профессорам и светилам офтальмологии, ездила в Одессу в глазную клинику Филатова, — все было тщетно.

Часто во время урока, прервав французскую фразу, она вдруг начинала говорить о внуке. Это несправедливо, так не должно быть, что она, старуха, — видит, а Лёва, у которого вся жизнь впереди, — ослеп. Почему ученые не научились пересаживать глаза от зрячих слепым? Она бы отдала свои глаза внуку. Я слушала ее и пыталась представить себе светло-карие, по-старчески мутноватые, в красных прожилках с воспаленными веками глаза Берты Евсеевны на Лёвином детском личике. То, что получалось, мне совсем не нравилось. Лучше бы вылечить Лёву как-нибудь по-другому…

Теперь она меньше говорила по-французски и много рассказывала мне о жизни своего внука в интернате. О том, что он — в прошлом хулиган и двоечник — учится теперь на одни пятерки, что все слабовидящие девочки добиваются его дружбы, а одна из них, Тоня, сидит с ним за одной партой и во всем помогает ему.

Она заметно состарилась и стала совсем крошечной. А может быть, это я успела вырасти к тому времени… Часто, возвращаясь из школы, я видела где-то вдали ее фигуру все в том же пальто с облысевшим от старости кротовым воротником. Вместо кокетливой шапочки и муфты на ней был серый деревенский платок и заштопанные рукавицы, а на ногах вместо маленьких бот на каблуке — не по размеру большие стоптанные валенки с галошами. С самодельной тряпичной сумкой она ходила по поселку и собирала доски, щепки и куски угля, упавшие с грузовиков, развозивших топливо по местным котельным.

Теперь и я не могла спокойно пройти мимо рассыпанных вдоль дороги и блестевших на белом снегу лаковой чернотой кусков антрацита. Мои карманы и портфель всегда были забиты найденным углем. Приходя на урок, я выгружала из карманов свою добычу и мы топили ею ненасытную буржуйку. В комнате теплело. Мы занимались, сидя за письменным столом перед затянутым ледяными узорами окошком, выходящим в занесенный снегом сад, и от окна и стен веяло ледяным холодом, а спина раскалялась от топившейся буржуйки…

***

Пришло новое время, наступила эпоха расселения коммуналок. Наша семья тоже получила отдельную квартиру — двухкомнатную хрущевку-распашонку. Мне пришлось уехать из поселка моего детства в убогую промзону на другом конце Москвы, где прошли не самые веселые годы моей жизни. В то время я заканчивала две школы, и ездить так далеко на французские уроки мне было неудобно. С французским языком пришлось расстаться.

Теперь мы переписывались с моей учительницей. Она присылала мне открытки, в которых рассказывала о жизни в нашем маленьком поселке, о моих школьных подругах, которых встретила на улице и с которыми говорила обо мне. Много писала о том, как хорошо теперь живет ее внук Лёва: он женился на Тоне, работает массажистом в поликлинике и даже получил отдельную квартиру, которую обставил чешской мебелью. «Когда прохожу мимо ваших окон, всегда вспоминаю Жуковского: “Не говори с тоской — их нет, но с благодарностию — были”», — писала она.

Я иногда приезжала к ней в гости, уже без труда снимала свободно висящий замок и заходила в сад. Здесь все так же весной белой пеной цвел кустарник спиреи, и запах его сливался с запахом цветущей вишни, по осени все так же сад был усыпан пурпурными ягодами. Мне уже нечего было бояться — страшные собаки состарились и перешли на вегетарианскую пищу. Старел и ветшал дом, старела моя учительница, но все так же радовалась встречам со мной.

Ей уже тяжело было самой справляться со сложным хозяйством, и она решила перебраться к сыну в город Орел. Перед отъездом я заехала ее проведать. Когда я открыла калитку, не поверила своим глазам — сада, вишневого сада, с его прозрачной тенью и таинственными уголками, где можно было прятаться в детстве, больше не было. Бывший сад превратился в свежеперекопанный крошечный кусочек земли с едва заметными, недавно посаженными яблоневыми деревцами-прутиками. Посреди этой поднятой целины на плетеном кресле, как чеховский купец Лопахин, сидел красавец Лева, а около него хлопотала похожая на сову в своих очках с толщенными стеклами слабовидящая Тоня.

Мне никогда не забыть смущенного и виноватого лица моей учительницы, ждавшей меня у крыльца. Это была наша последняя встреча.

Погруженная в свои юношеские проблемы и заботы, я иногда забывала отвечать на открытки. Но мне часто снился цветущий сад, прогретая солнцем тераска, и где-то в глубине дома я слышала звук шагов моей учительницы. Однажды мне приснилось, что дом холоден и пуст. Проснувшись, я поняла, что ее больше нет.

***

Когда я первый раз приехала в Париж, старушка, у которой я спрашивала нужный мне адрес, увидев записку на незнакомом языке, с удивлением спросила: “Вы не француженка?”

Дорогая моя учительница, я выдержала экзамен.

На другой день мы всей семьей долго гуляли по Латинскому кварталу, пили чай в турецкой чайной около Сорбонны, и белая акация роняла свои цветы в плачущий фонтан в маленьком закрытом дворике. Тем же вечером в соборе Парижской Богоматери я поставила большую белую восковую свечу за упокой души некрещеной рабы Божьей Берты Евсеевны Загорецкой.








Comments

( 69 comments — Leave a comment )
tefffi
Sep. 29th, 2016 02:18 pm (UTC)
Вспомнила любимого Гончарова про маленького Илюшу Обломова:"А ребёнок всё наблюдал и наблюдал..."
У тебя было счастливое детство.
Поэтому не понимаю некой обиды или претензии, что ли, которую улавливаю в твоих чудесных воспоминаниях...
Я ошибаюсь?)
archi_m_boldo
Sep. 29th, 2016 02:25 pm (UTC)
Ну, значит не получилось.) Обиды и претензии к кому и на кого?

Вообще, как это удивительно — пишешь одно, а люди читают другое.
(no subject) - tefffi - Sep. 29th, 2016 02:36 pm (UTC) - Expand
(no subject) - archi_m_boldo - Sep. 29th, 2016 02:51 pm (UTC) - Expand
(no subject) - tefffi - Sep. 29th, 2016 03:09 pm (UTC) - Expand
(no subject) - archi_m_boldo - Sep. 29th, 2016 03:21 pm (UTC) - Expand
(no subject) - tefffi - Sep. 29th, 2016 03:26 pm (UTC) - Expand
(no subject) - archi_m_boldo - Sep. 29th, 2016 03:30 pm (UTC) - Expand
(no subject) - tefffi - Sep. 29th, 2016 03:34 pm (UTC) - Expand
tefffi
Sep. 29th, 2016 03:18 pm (UTC)
Вот, искала долго, удивлённо обнаружила, что как-то повторилась почти недавно...
А этот пост 2009 года.
http://tefffi.livejournal.com/59511.html



archi_m_boldo
Sep. 29th, 2016 03:22 pm (UTC)
Сейчас посмотрю.))
(no subject) - tefffi - Sep. 29th, 2016 03:27 pm (UTC) - Expand
(no subject) - archi_m_boldo - Sep. 29th, 2016 03:48 pm (UTC) - Expand
(no subject) - tefffi - Sep. 29th, 2016 04:10 pm (UTC) - Expand
(no subject) - archi_m_boldo - Sep. 29th, 2016 04:13 pm (UTC) - Expand
(no subject) - tefffi - Sep. 29th, 2016 04:15 pm (UTC) - Expand
(no subject) - archi_m_boldo - Sep. 29th, 2016 04:30 pm (UTC) - Expand
(no subject) - tefffi - Sep. 29th, 2016 04:35 pm (UTC) - Expand
(no subject) - archi_m_boldo - Sep. 29th, 2016 04:38 pm (UTC) - Expand
(no subject) - tefffi - Sep. 29th, 2016 04:47 pm (UTC) - Expand
(no subject) - archi_m_boldo - Sep. 29th, 2016 05:09 pm (UTC) - Expand
(no subject) - tefffi - Sep. 29th, 2016 05:32 pm (UTC) - Expand
(no subject) - archi_m_boldo - Sep. 29th, 2016 06:27 pm (UTC) - Expand
(no subject) - tefffi - Sep. 29th, 2016 06:30 pm (UTC) - Expand
(no subject) - archi_m_boldo - Sep. 29th, 2016 06:36 pm (UTC) - Expand
(no subject) - tefffi - Sep. 29th, 2016 07:17 pm (UTC) - Expand
(no subject) - archi_m_boldo - Sep. 29th, 2016 07:25 pm (UTC) - Expand
(no subject) - tefffi - Sep. 29th, 2016 07:34 pm (UTC) - Expand
soznatelnaya
Sep. 29th, 2016 03:59 pm (UTC)

Хорошо-то как. Спасибо.

archi_m_boldo
Sep. 29th, 2016 04:06 pm (UTC)
Это Вам спасибо! Я так рада, что Вы почувствовали то же, что чувствовала я.
Ну и жду с нетерпением Вашего завтрашнего поста.)))
(Anonymous)
Sep. 29th, 2016 05:13 pm (UTC)
Спасибо-спасибо.
Очень хорошо.
Теперь Берта Евсеевна живёт и в моём сердце.
Я, правда издалека, знала таких людей, не только женщин, и всегда болезненно любила.
С вишневым садом - бездна ассоциаций, вся Россия - вишневый сад.
По-моему, ваш рассказ написан талантливо. На душе у меня такое волшебное послевкусие.
Спасибо-спасибо.
Елена
archi_m_boldo
Sep. 29th, 2016 06:28 pm (UTC)
Re: Спасибо-спасибо.
Спасибо Вам, Леночка!
galina_2015
Oct. 1st, 2016 01:23 am (UTC)
Ирина, дорогая, СПАСИБО!
На одном дыхании и с большой радостью прочитала вашу чудесную повесть о вашем детстве и Берте Евсеевне!
archi_m_boldo
Oct. 1st, 2016 07:14 am (UTC)
Спасибо, Галочка! Я очень рада, потому что писала это об очень дорогом мне человеке.

По-моему, мы уже на ты.)))
(no subject) - galina_2015 - Oct. 1st, 2016 07:27 am (UTC) - Expand
(no subject) - archi_m_boldo - Oct. 1st, 2016 07:55 am (UTC) - Expand
luckyed
Oct. 1st, 2016 07:33 pm (UTC)
Какой прекрасный рассказ. Сколько любви и тепла в нём сконцентрировано. Память способна творить чудеса в "правильных" руках.
Спасибо, Ира. Пошёл в третий раз перечитывать.
archi_m_boldo
Oct. 1st, 2016 07:51 pm (UTC)
Спасибо, Эдик! Я очень рада, что Вам понравилось. Сознаюсь честно, мне не хватало Вашего отзыва.)
jacklinka
Oct. 2nd, 2016 05:31 am (UTC)
Я давно уже прочитала этот твой пост и все хотела сказать...
Что ты потрясающе добро, выпукло и трогательно пишешь.
Как будто читаю старую букинистическую книгу.
Пиши еще, пожалуйста.
archi_m_boldo
Oct. 2nd, 2016 09:45 am (UTC)
Спасибо тебе большое! Таким графоманам, как я, важно иногда услышать слова поддержки, чтобы продолжать графоманить дальше.))
(no subject) - jacklinka - Oct. 2nd, 2016 11:24 am (UTC) - Expand
deviatsia
Oct. 4th, 2016 06:22 pm (UTC)
Прочитала на одном дыхании. Так написано, что представляешь себе и эти сандалики и Берту Евсеевну и её уроки, и судьбу её.
Ваши воспоминания о детстве пробуждили в моей памяти один день или случай из детства, который засел навсегда. Помню, как бабушка учила меня читать. Было мне всего четыре года, родился брат и меня на целый год отправили к бабушке в деревню. Вижу ясно, будто вчера было: кухня зимой, топится русская печка, свет от неё теплый, розовый и я сижу с книгой, "Доктор Айболит", даже это помню. И я забываю букву Е , а бабушка подсказывает мне. И такое счастье у меня, что складываются буквы в предложения, которые имеют смысл. Мало что из той поры осталось в памяти, бабушку помню, а вот с мамой такие моменты не помню. Обида на всю жизнь, что на год выбросили из жизни такую маленькую.
archi_m_boldo
Oct. 4th, 2016 07:41 pm (UTC)
Я очень рада, что рассказ Вам понравился.

Воспоминания обладают странным свойством: кажется, что все давно забылось, но стоит вспомнить одну маленькую деталь, как она тянет за собой длинную цепь последующих. Ваш маленький эпизод — чудесный! И конечно же не могу себе представить, как можно на год отказаться от четырехлетнего ребенка.
trendyrowdy
Oct. 27th, 2016 11:36 am (UTC)
Это прекрасно! И очень трогательно, до слез. Как ни странно, описываете Вы одну эпоху, а у меня перед глазами вставала другая - все эти картины художников мамонтовского кружка, пейзажи Абрамцево, видимо подмосковные старинные дачи именно такие в моем представлении)
Вы великолепно пишете: картины, которые Вы описываете, буквально проплывают перед глазами, вплоть до ароматов.
archi_m_boldo
Oct. 27th, 2016 12:10 pm (UTC)
Спасибо! И это чудесно, что Вы вспомнили мамонтовский кружок, Абрамцево... Когда недавно делала двухтомник рассказов Константина Коровина, тоже вспоминала дачный поселок моего детства.)
bruxelloise_ru
Apr. 10th, 2017 10:34 am (UTC)
Какой прекрассный рассказ!
Вам ли мне завидовать. Я никогда не говорила. как француженка:)
archi_m_boldo
Apr. 10th, 2017 01:28 pm (UTC)
Спасибо!
Зато у Вас практика, язык у Вас в постоянном употреблении. Я практически никогда французским не пользовалась, за исключением трех поездок в Париж. Читать по-французски у меня не хватало свободного времени. Произношение действительно неплохое, но это просто хороший слух. А может быть, старушка была глуховата. Но, не скрою, было очень приятно.))
Ваш язык живой, мой — мертвый, как латынь или греческий. Нужно заставить себя хотя бы читать. Вот почитала Ваши ответы, захотелось снова взять в руки французские книжки.))
otchitchina
Apr. 14th, 2017 09:50 pm (UTC)
Comment ça se fait que nous deux, ayant pas mal d'amis en commun, ne soyons pas
friends? Votre récit de Berthe est très touchant. Bien écrit, franchement!
Si vous voulez, nous pouvons converser en français et je vous apprendrai le nouveau
français avec les mots en argo - c'est tellement chouette))
archi_m_boldo
Apr. 15th, 2017 06:52 am (UTC)
Merci à vous! Vous êtes bien aimable et je suis très contente de notre connaissance.
Je ne suis pas Nabokov, j'écrit seulement en russe. Mais argo — pourquoi pas?))
(no subject) - otchitchina - Apr. 15th, 2017 12:42 pm (UTC) - Expand
(no subject) - archi_m_boldo - Apr. 15th, 2017 01:30 pm (UTC) - Expand
(no subject) - otchitchina - Apr. 15th, 2017 01:42 pm (UTC) - Expand
(no subject) - archi_m_boldo - Apr. 15th, 2017 02:12 pm (UTC) - Expand
(no subject) - otchitchina - Apr. 15th, 2017 02:33 pm (UTC) - Expand
sid75
Apr. 24th, 2017 01:24 am (UTC)
Наконец-то я добралась до последней из ваших трех ссылок, прочла с ОГРОМНЫМ удовольствием. Пишете вы прекрасно, а детство ваше, как оказалось, имеет с моим нечто общее. И я буду очень рада, если вы прочтете этот мой рассказ "Мадам Берт" ( http://sid75.livejournal.com/8604.html ) и подивитесь неожиданному совпадению. A propos, я прочла все комментарии к этому рассказу , в том числе и вашу переписку с Ольгой - на это я еще способна. Думаю, это было не слишком нескромно. Буду ждать с нетерпением вашей реакции.
archi_m_boldo
Apr. 24th, 2017 08:33 am (UTC)
Вы даже не можете себе представить, КАК я потрясена Вашим рассказом и СКОЛЬКО в наших историях совпадений!
Начну издалека. Мой папа родом и Киева. По его рассказам, с пяти лет (с 1923 года), с ним занималась французским языком молоденькая француженка, практически не говорящая по-русски и совершенно потерявшаяся в послереволюционной России после смерти своего русского мужа, то ли крупного чиновника, то ли военачальника, с которым она познакомилась и за которого вышла замуж в Париже. Он привез ее в Киев, где она собиралась прожить с ним долгую и счастливую жизнь. Но тут произошла революция, и француженка осталась в Киеве молодой и совершенно беспомощной вдовой. Очень хорошо помню папин рассказ о еще замужнем периоде ее жизни. Как-то мадам угостила свою горничную (поначалу скрыв истинное название блюда) лягушачьими котлетками. Финал был трагическим: остаток дня горничная провела в туалете.
Я ни минуты не сомневаюсь теперь, что это была Мадам Берт в самом начале своего трудного вдовьего пути. И я совершенно потрясена тем, как заполнилось еще одно белое пятно в жизни моей семьи. И да — я с детства помню эту скороговорку: “Tu es Jean, tu es Jacques, tu es roux, tu est sot, mais tu n’es pas Jean Jacques Rousseau”. Папа любил мне ее повторять.
Пожалуйста, ответьте на мой комментарий. Мне очень Важно, чтобы Вы это прочитали.
(no subject) - sid75 - Apr. 24th, 2017 09:06 am (UTC) - Expand
(no subject) - archi_m_boldo - Apr. 24th, 2017 09:24 am (UTC) - Expand
annutta_12
Apr. 7th, 2018 02:51 pm (UTC)
Какой трогательный рассказ благодарной своей учительнице выросшей ученицы! И как хорошо написано! С удовольствием читала и вспоминала записанное на подкорку своё раннее детство в посёлке Вешняки, где я родилась...
Надо же, как живет в памяти то, что было заложено в детстве!
archi_m_boldo
Apr. 7th, 2018 03:00 pm (UTC)
Удивительно! А я выросла всего лишь двумя станциями дальше по Казанской дороге, в поселке Ухтомский. Может быть, потому Вам и вспоминалось Ваше раннее детство.
(no subject) - annutta_12 - Apr. 7th, 2018 03:33 pm (UTC) - Expand
(no subject) - archi_m_boldo - Apr. 7th, 2018 03:39 pm (UTC) - Expand
(no subject) - annutta_12 - Apr. 7th, 2018 03:44 pm (UTC) - Expand
(no subject) - archi_m_boldo - Apr. 7th, 2018 03:52 pm (UTC) - Expand
(no subject) - annutta_12 - Apr. 7th, 2018 03:37 pm (UTC) - Expand
(no subject) - archi_m_boldo - Apr. 7th, 2018 03:42 pm (UTC) - Expand
(no subject) - annutta_12 - Apr. 7th, 2018 03:45 pm (UTC) - Expand
samvatsara
Aug. 4th, 2018 11:14 am (UTC)
Ах, как прекрасно!..
archi_m_boldo
Aug. 4th, 2018 12:39 pm (UTC)
Спасибо! Мне очень важно было это написать.
( 69 comments — Leave a comment )

Profile

julietta
archi_m_boldo
archi_m_boldo

Latest Month

August 2019
S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031
Powered by LiveJournal.com
Designed by yoksel