archi_m_boldo (archi_m_boldo) wrote,
archi_m_boldo
archi_m_boldo

Category:
Как-то осенним воскресным вечером, набегавшись во дворе, я прибежала домой, чтобы скорее поделиться с родителями новой песней, которую услышала от своих дворовых подружек и которая совершенно пленила меня и музыкой и словами:

Позабыт, позаброшен
С молодых ранних лет,
Я остался сиротою,
Счастья доли мне нет.

Вот умру, вот умру я,
Похоронят меня,
И никто не узнает,
Где могилка моя.

И никто не узнает,
И никто не придет,
Только раннею весною
Соловей запоет.

К моему большому удивлению, выслушав меня, родители совсем не обрадовались. Папа несколько смутился, а мама встала и вышла из комнаты. Подозвав меня к себе, папа сказал:

— Знаешь, наша мама — сирота. Когда ей было пять лет, умерла твоя бабушка, а в одиннадцать лет мама потеряла отца. Маму нужно жалеть.

Пять лет! Этот возраст вполне соотносился с моим. На секунду я представила себе, что у меня нет мамы, и недавно выученная песня наполнилась совсем другим, ранее скрытым от меня смыслом. Жалость пронзила мое сердце, жалость к маме, жалость ко всем, кто потерял маму, и странным образом определила судьбу всех моих общений и тесных связей на всю оставшуюся жизнь.

С этого момента мне всегда очень хотелось чем-нибудь ее обрадовать, сдержанную, замкнутую, почти никогда не улыбающуюся, всегда погруженную в себя. Я очень старалась, но мне это редко удавалось.

***
В семь лет закончилось мое вольготное детство — мне пришлось встраиваться в социум. Идти в школу мне совсем не хотелось — у меня был старший брат, поэтому на прелести школьной жизни я уже насмотрелась. К тому же ни читать, ни писать я не умела — все, что умел мой замечательный брат, казалось мне совершенно недостижимым.

«И так всю оставшуюся жизнь!» — с тоской подумала я, когда мама разбудила меня утром первого сентября.

Первый школьный день запомнился спешкой, волнением и суетой: всю дорогу в школу мы с мамой бежали. Мама опаздывала на работу. «Дорогу хорошо запомнила? Завтра пойдешь уже без меня», — сказала она, когда мы нашли на школьном дворе мой первый «Б» класс. И побежала дальше к станции. А я осталась совершенно одна среди незнакомых мне девочек в белых фартучках и с белыми бантами в косичках и бритых наголо мальчишек в серых форменных гимнастерках, подпоясанных кожаным ремнем. Мальчишки, с горящими от волнения ушами, всеми силами сдерживали рвущуюся наружу энергию и только иногда толкались, наступая друг другу на ноги; девочки держались с достоинством, как бы ненароком демонстрируя соседкам особенные оборочки на фартучках и кружевные белые воротнички. Будущие отличницы уже кучковались рядом с учительницей, торопясь обратить на себя внимание и проявить себя с лучшей стороны.

Шумный школьный двор был похож на огромную живую цветочную клумбу: над ней стоял горьковатый запах георгинов, пьяняще-медовый — флоксов, легкий, прохладно-свежий, чуть сладковатый — роскошных гладиолусов... У кого-то в руках были букетики поскромнее: из разноцветной космеи, ноготков, бархатцев, душистого белого табака и настурции, — всего того, что в последние теплые дни уходящего лета обильно цвело в окрестных садах. Я была без цветов, как и все последующие школьные годы, — у нас не было ни дачи ни сада, мы жили в обычной коммунальной квартире на окраине дачного поселка.

После торжественной части новоиспеченных школьников расставили парами. Меня держал за руку рыжий, толстый, флегматичный мальчик Саша Панков, с которым мы просидели на второй парте в среднем ряду недалеко от учительницы весь первый год в школе. В общем-то это было приятное соседство — Саша был спокойным, учился хорошо, не толкался, не задирал и не дразнился, одним словом, никаких неудобств мне не доставлял. Правда, иногда он раздражал меня тем (вот они — женщины!), что совершенно не обращал на меня внимания. На скучных уроках я иногда «развлекалась»: медленно сползала по скамейке в сторону прохода. «Вот ведь Панков — расселся! Уже и места на парте не осталось!» — кипело во мне недолгое чувство обиды.

В отличие от Саши его маленькая худенькая бабушка, с таким же, как у внука, огненным пушистым ореолом вокруг доброго, бледного личика, сразу воспылала ко мне нежными чувствами. При встрече она гладила меня по голове своей легкой сухонькой ручкой и называла Иримочкой и Ирикочкой. Ее забота утешила и согрела меня в первые волнительные дни в школе.

Назавтра — ничего не поделаешь! — идти в школу нужно было уже самостоятельно. Утром брат завязал мне аккуратные бантики на косичках (недавно он сознался, что заплетать мне косы было его любимым занятием), помог застегнуть труднодоступные пуговицы на фартуке и убежал в свою школу. Добирался он до нее пешком почти час, а потому ушел из дома очень рано. Учился брат в соседнем поселке, километрах в пяти от дома, в старой, возможно, еще Чеховских времен школе. Это был двухэтажный, черный от времени бревенчатый сруб с большой беленой печью, стоявшей посередине и проходившей сквозь оба этажа. Зимой печку облепляли замерзшие, преодолевшие нешуточные расстояния в походе за скромными знаниями школьники и грелись, пока сторож, оповещая о начале урока, не проходил с колокольчиком по коридору.

Моя школа была ближе к дому — всего-то полчаса ходьбы. В небольшом нашем дачном поселке она была единственной и носила имя мало кому известного славного рабочего-революционера В.Н. Михельсона, погибшего в дни декабрьского восстания в Москве в 1905 году. На двух этажах в ней размещались десять классных комнат, а в коридоре, уставленном столь популярными в те времена фикусами в деревянных кадках и никогда не цветущими китайскими розами, за неимением физкультурного зала проходили уроки физкультуры.

После ухода брата делать мне было решительно нечего. Разве что на всякий случай еще раз проверить содержимое новенького, восхитительно пахнущего, коричневого кожаного портфеля.

Вот замечательный деревянный пенал с отодвигающейся крышкой, а в нем в разных отделениях: красная ручка с блестящим пером, на котором отчетливо виден рельеф октябрятской звездочки; поточенный желтой пластмассовой точилкой карандашик; темно-розовый чернильный ластик, а еще — простой, голубой, карандашный; самодельная круглая тряпичная перочистка с пуговицей посередине; подписанные мамой тетрадки с розовыми и голубыми промокашками внутри; обернутые в бумагу учебники и свежая газета, чтобы постелить на парту. (Увы! — недолго удавалось мне сохранять обложки, промокашки и газету девственно чистыми. Это стоило неимоверных усилий, и я очень старалась. Но в какой-то момент, не устояв под натиском страстного желания все разрисовать, я с упоением принималась обводить чернилами первую фотографию в газете. Ну а дальше — как головой в омут, через пару дней на газете, учебниках и промокашках не оставалось живого места.)

Вдохнув напоследок свежий волнующий запах сокровищ, лежавших в портфеле, я застегнула на нем блестящий замочек. Больше занять себя было нечем.

И вдруг мне стало совершенно очевидно — я катастрофически опаздываю! Что скажет учительница? С портфелем в руках пулей вылетела я из дома. Улица была безлюдна. Но от волнения сердце так колотилось у меня в груди, что я даже не обратила на это внимания. Только пробежав бегом полдороги, у пруда, я увидела впереди маленькую девочку, чистенькую и аккуратненькую (тоже, наверное, первоклассница!), в школьной форме и с пышными бантами в тугих косичках. Ее вела за руку мама. Догнав маму с дочкой, я как бы совсем незаметно и независимо пошла сзади. Девочка, чуть не плача, твердила маме, что они опоздают, а та, как могла, пыталась ее успокоить. Излишне говорить, что в пустую школу мы пришли первыми.

В школе, вопреки моим ожиданиям, все оказалось не так уж плохо и даже по-своему интересно. Простота, с которой из букв складывались слова, а из цифр числа, меня и удивила и ошеломила. Но был один камень преткновения — мне решительно не давалось чистописание. Как я ни старалась, все буквы в моих тетрадках предательски валились в разные стороны, перо цепляло за бумагу, а в последний момент на странице обязательно устраивалась жирная, фиолетовая, с золотистым отливом клякса.

А я мечтала о пятерке. Да и как было не мечтать: папа закончил школу с золотой медалью, мама тоже, слава брата-вундеркинда гремела по всему поселку. Я просто не имела права уронить честь семьи, но — увы — итогом каждого моего со всей тщательностью выполненного задания становилась равнодушная и угрюмая четверка.

С арифметикой было лучше. Цифры у меня получались ровнее, хотя тоже никак не хотели помещаться в приготовленные для них клеточки. Но писать их было интересно, потому что у каждой был свой характер: самодостаточная пятерка, бодрая и жизнерадостная, но абсолютно не симпатичная, потому что ей ни до кого не было дела; вялая и пассивная единица; двойка, хоть и коварная, но так красиво изогнувшая свою лебединую шею; сухая и аккуратная четверка; вертлявая, себе на уме семерка; доброжелательная круглобокая восьмерка; умудренная жизнью девятка. Цифры ходили друг к другу в гости, встречались и расставались, ссорились и мирились, устраиваясь на соседних клеточках.

К тройке и шестерке у меня было особое отношение. В моих тетрадках они дружили. Каждый раз, когда цифры встречались в числе 63, я чувствовала, как они радуются друг другу, и радовалась вместе с ними. Шестерка от удовольствия наклоняла свою маленькую головку, а тройка вся раскрывалась в дружеском приветствии, и мне была слышна их молчаливая беседа. Но как же грустно было писать число 36! Сразу было видно, что цифры поссорились. Шестерка горбилась от огорчения, а тройка скрывала досаду и делала вид, что ей все нипочем. Но я-то знала, как она расстроена.

Как-то я закончила писать домашнее задание и впервые осталась вполне довольна своей работой — буквы получились ровненькие и аккуратные, а страничка блистала первозданной белизной. Но вот незадача — круглые нижние хвостики букв д и з в силу неведомых мне обстоятельств не дотянулись до уготованной для них бледно-лиловой полоски. Нужно было срочно исправлять положение. Я снова окунула ручку в чернила и пририсовала им вторые хвостики, более длинные. Получилось неожиданно красиво. Крайне довольная своей работой, я промокнула написанное розовой промокашкой, закрыла тетрадку и утром сдала ее нашей учительнице Тамаре Михайловне, так похожей на знаменитую советскую актрису Тамару Макарову из фильма «Первоклассница».

Какова же была моя радость, когда на другой день в тетради я увидела долгожданную пятерку! Правда с минусом, но все-таки пятерку! Как на крыльях, я летела домой — мне надо было скорее с кем-нибудь поделиться своей радостью. И в первую очередь — с мамой. А еще — мне очень хотелось ее обрадовать.

Была суббота, и мама должна была вернуться домой раньше обычного. В нетерпении я бродила около сараев в конце двора. Когда наконец вдали показалась стройная мамина фигура в узком черном пальто, я побежала ей навстречу, чтобы скорее сообщить радостную новость.

— Мама, я получила пятерку по письму! Правда с минусом, за то что хвосты двойные! Но все равно — пятерку!

— Да?.. — рассеянно спросила мама. Лицо ее было усталым, а взгляд, как всегда, был как бы обращен внутрь, на что-то видимое только ей одной. Я поняла, что мама меня просто не слышит.

— Ты поела? — спросила она, — Через полчаса приходи ужинать.

В груди у меня стало как-то пусто. Совсем пусто. Гулять больше не хотелось, играть тоже, а уж есть — тем более. Я побрела за сараи, к помойке, где никого не было, кроме кур, и можно было спокойно побыть в одиночестве.

Накануне на закате тут, за сараями, татары-строители, жившие в нашем дворе, резали лошадь. Лошадь была белая, с красивой развевающейся гривой, большими дымчато-карими глазами и с неправдоподобно длинными и пушистыми седыми ресницами. Несколько дюжих мужиков, ругаясь на чужом языке, повисли на ней, пытаясь ее повалить. Она вырывалась, становилась на дыбы и тихо и мелодично ржала, будто хотела всех урезонить. Огромный вздыбленный ее силуэт со странной периодичностью четко прорисовывался на фоне тревожно-малинового закатного неба. Не переставая ругаться по-татарски, мужики с недобрыми озабоченными лицами разогнали немногочисленную толпу праздно любопытных, и я отправилась домой, не переставая думать о волшебной красоте длинногривой белой лошади.

Только на другой день я узнала, что ее зарезали и сделали из нее колбасу.

Ковыряя носком ботинка свеженасыпанный песок — он должен был скрыть следы недавнего убийства, я думала о печальной судьбе лошади. Вот вчера она была лошадью, а сегодня стала просто колбасой, и ее едят за праздничным столом строители-татары. А моя пятерка с минусом — ну, пятерка и пятерка. Что тут такого?

Больше я уже никого не пыталась радовать своими успехами.
Tags: мама, эпитафия белой лошади
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 55 comments